Андрей Моисеев (a_moiseev) wrote,
Андрей Моисеев
a_moiseev

Category:

Читаю Юрия ЛЕВИТАНСКОГО (часть 1)

.


Юрий Левитанский. Стихотворения. – М: АСТ; Харьков: Фолио, 2005

Юрий Левитанский (1922-1996) не раз называл себя «поздним» поэтом, подразумевая, что наиболее значительные вещи созданы им в зрелом возрасте. На мой взгляд, это не совсем так: среди его ранних стихотворений немало таких, которыми можно было бы гордиться всю жизнь. Однако поэт неохотно вспоминал о начальном периоде своего творчества, «перечеркнув» его в 1956 году после разоблачения сталинских репрессий. Тем не менее, стихи из первых его сборников, вошедшие в книгу, составленную последней женой и верной хранительницей наследия Юрия Левитанского Ириной Машковской, говорят о его незаурядном таланте, проявившемся с самых первых лет сочинительства.

А вот что точно было поздним – так это признание, вернее, осознание масштаба таланта этого выдающегося поэта. Возможно, это субъективные воспоминания, но еще на моей детско-юношеской памяти Юрий Левитанский числился одним из множества «неплохих» поэтов, запомнившимся массовому читателю, в первую очередь, «Диалогом у новогодней елки», популярным шлягером 70-х годов. Как ни парадоксально, этот «Диалог» на долгие годы заслонил от широкого читателя куда более глубокие стихотворения, уже существовавшие в те годы, но не оцененные по достоинству. И только сейчас, через 12 лет после смерти Юрия Левитанского (а за последние лет 10 своей жизни он почти ничего и не написал), я понимаю, что его звезда на поэтическом небосклоне – первой величины. И книга «Стихотворения» очень помогла мне утвердиться в этом, давно вызревавшем, мнении.

Интерес к творчеству Юрия Левитанского и в наши дни остается стойким. Немало написано о его жизни и творчестве. Я тоже хотел бы внести свои «пять копеек», но планирую сделать это постом ниже. А пока давайте просто перечитаем некоторые стихотворения поэта. Я намеренно не включаю в подборку наиболее известные вещи, хотя обожаю и «Каждый выбирает для себя…», и «Жизнь моя, кинематограф…», и «Я, побывавший там, где вы не бывали…», и «Ну что с того, что я там был…», и «Сон об уходящем поезде»… Но помимо этих давно полюбившихся стихотворений, на страницах книги меня ждали немалые открытия, которыми я хотел бы поделиться с вами.

Синяя лампочка

Это дело давнее.
	Не моя вина.
Увезла товарищей
	финская война.
Галочкой отметила
	тех, что в строю.
- Рано! – ответила
	на просьбу мою.
Я остался дома.
	По утрам в Сокольники
почта приносила
	письма-треугольники.
О своих раненьях
	и обмороженьях
товарищи писали
	в кратких выраженьях.
Ждать их наказывали.
	Нас мучила совесть.
Мы на хлеб намазывали
	яблочный соус.
Зимняя нас лавочка
	у ворот сводила.
Синяя лампочка
	у ворот светила.
Письма читали
	синими глазами.
Девушки плакали
        синими слезами.
Это дело давнее.
        Не моя вина.
Выпала мне дальняя,
        долгая война.
В рамах оконных
        стёкла дрожали.
В ямах окопных
        сверстники лежали.
Мины подносили 
        руками усталыми.
Глину месили
        сапогами старыми.
И домой вернулись
        старыми бойцами,
в мятых гимнастёрках,
        с чистыми сердцами…
Это дело давнее.
        Не моя вина.
Под холмом могильным
        зарыта война.
Зарыта, забыта,
        но, душу леденя,
синяя лампочка 
        смотрит на меня.
Синяя лампочка 
        стоит перед глазами.
Девушки плачут 
        синими слезами.
Синие отсветы 
        лежат на снегу.
Выключить лампочку 
        никак не могу.
из книги «Стороны света», 1959

Первая кровь
(из старой тетради)

А первую кровь мы видели так:
		снегом нас обдавая,
Легкие танки берут разбег,
		выскочив на большак.
Дымное зарево впереди.
		Скоро передовая.
Сбоку идет старшина Свиридов,
	командует –
		шире шаг!

Потом обгоняют нас на рысях
		конники в вихре белом.
У эскадронного – белый чуб
		да на щеке рубец.
У эскадронного по бокам – 
		шашка и парабеллум,
Лихо несет его вороной
	в яблоках
		жеребец.

А нам шагать еще и шагать –
		служба наша такая.
Мы, говорят, царица полей –
		это, конечно, так.
Нам шагать себе и шагать, 
		службу не попрекая,
сбоку идет старшина Свиридов,
	командует –
		шире шаг!

И вдруг навстречу нам, из леска,
		словно бы от погони,
оттуда, где орудийный гром
		ухает без конца,
мчатся лошади без людей,
		дикие скачут кони,
кровь на загривке у вороного 
	в яблоках
		жеребца.

Так и запомнилось навсегда.
	       Дикие кони скачут.
Черная лошадиная кровь
	       Падает на большак.
Дымное зарево впереди.
	       Бабы в деревне плачут. 
Сбоку идет старшина Свиридов,
	командует –
		шире шаг!
1941

* * * 
Как я спал на войне,
                в трескотне
            и в полночной возне,
на войне,
    посреди ее грозных
        и шумных владений!
Чуть приваливался к сосне -
              и проваливался.
                      Во сне
никаких не видал сновидений.
Впрочем, нет, я видал.
        Я, конечно, забыл -
                я видал.
Я бросался в траву
    между пушками и тягачами,
засыпал,
    и во сне я летал над землею,
                    витал
над усталой землей
            фронтовыми ночами.
Это было легко:
        взмах рукой,
            и другой,
и уже я лечу
    (взмах рукой!)
        над лугами некошеными,
над болотной кугой
    (взмах рукой!),
        над речною дугой
тихо-тихо скриплю
        сапогами солдатскими
                    кожаными.
Это было легко.
    Вышина мне была не страшна.
Взмах рукой, и другой -
    и уже в вышине этой таешь.
А наутро мой сон
    растолковывал мне старшина.
- Молодой,- говорил,-
   ты растешь,- говорил,-
         оттого и летаешь...
Сны сменяются снами,
      изменяются с нами.
В белом кресле с откинутой
                     спинкой,
      в мягком кресле с чехлом
я дремлю в самолете,
      смущаемый взрослыми снами
об устойчивой, прочной земле
   с ежевикой, дождем и щеглом.
С каждым годом
      сильнее влечет
         все устойчиво прочное.
Так зачем у костра-дымокура,
               у лесного огня,
не забытое мною,
   но как бы забытое, прошлое
голосами другими
      опять окликает меня?
Загорелые парни в ковбойках
   и в кепках, упрямо заломленных,
да с глазами,
   в которых лесные костры горят,
спят на влажной траве
  и на жестких матрацах соломенных,
как убитые спят
      и во сне над землею парят.
Как летают они!
      Залетают за облако,
                      тают.
Это очень легко -
      вышина им ничуть не страшна.
Ты был прав, старшина:
            молодые растут,
               оттого и летают.
Лишь теперь мне понятна
      вся горечь тех слов,
                     старшина!
Что ж я в споры вступаю?
       Я парням табаку отсыпаю.
Торопливо ломаю сушняк,
       за водою на речку бегу.
Я в траве молодой
       (взмах рукой, и другой!)
                       засыпаю,
но уже от земли оторваться
                       никак не могу. 
из книги «Стороны света», 1959

* * *
Промельк мысли. Замысел рисунка.
Поединок сердца и рассудка.
Шахматная партия. Дуэль.
Грозное ристалище. Подобье
благородных рыцарских турниров –
жребий брошен, сударь,
		нынче ваш
выбор – пистолеты или шпаги.

(Нотные линейки. Лист бумаги.
Кисточка. Палитра. Карандаш.
Холст и глина. Дерево и камень.)

Сердце и рассудок. Лед и пламень.
Страсть и безошибочный расчет.
Шахматная партия. Квадраты
белые и черные. Утраты
все невосполнимее к концу.
Сердце, ты играешь безрассудно.
Ты рискуешь. Ты теряешь в темпе.
Это уже пахнет вечным шахом.
Просто крахом пахнет, наконец.
А рассудок – он играет точно
(ход конем – как выпад на рапире!),
он, рассудок, трезво рассуждает,
все ходы он знает наперед.
Вот он даже пешку не берет.
Вот он даже сам предупреждает –
что вы, сударь, что вы, 
		так нельзя,
шах, и вы теряете ферзя –
пропадает ваша королева!..
Но опять
	все так же
		где-то слева
раздается мерный этот звук –
тук да тук, 
	и снова –
		тук да тук
(сердце бьется, сердце не сдается),
тук да тук,
	все громче,
		тук да тук
(в ритме карандашного наброска,
в ритме музыкального рисунка,
в ритме хореической строки) –
чтоб всей силой
	страсти и порыва,
взрыва,
	моментального прорыва,
и, в конце концов,
		ценой разрыва
победить,
	рассудку вопреки!
из книги «Стороны света», 1959

* * *
То ты в слезы, то в хохот.
        Столько шуму наделала.
Убежала на холод.
        Хоть бы шубу надела!
Ты под снежною крупкою
	стала хрупкою-хрупкою,
стала маленькой-маленькой,
	совершенно беспомощной.

Вот и кончился пригород.
	Как леса здесь бесшумны!
Белки рыжие прыгают.
	Ну куда ты без шубы?
Все ты по снегу, по снегу,
	по вечернему, позднему,
В этих туфельках бежевых,
	в этом свитере тоненьком.

Ты затянута изморозью.
	То шагнешь, то оступишься.
Как ты вырвешься из лесу?
	Ведь без шубы простудишься.
Лес большой. Лес не кончится.
	Спать ужасно захочется.
Ты прислонишься к дереву
	и задремлешь, усталая.

Под холодными звездами
	Я бегу за тобою.
Я кружу между соснами.
	Я бегу за тобою.
Я кричу: - Возьми шубу! –
	Я в сугробы проваливаюсь.
Между тихими соснами –
	шубу! – слышится – шубу!
из книги «Земное небо», 1963

Иронический человек

Мне нравится иронический человек.
И взгляд его, иронический, из-под век.
И черточка эта тоненькая у рта -
иронии отличительная черта.

Мне нравится иронический человек.
Он, в сущности,- героический человек.
Мне нравится иронический его взгляд
на вещи, которые вас, извините, злят.

И можно себе представить его в пенсне,
листающим послезавтрашний календарь.
И можно себе представить в его письме
какое-нибудь старинное - милсударь.

Но зря, если он представится вам шутом.
Ирония - она служит ему щитом.
И можно себе представить, как этот щит
шатается под ударами и трещит.

И все-таки сквозь трагический этот век
проходит он, иронический человек.
И можно себе представить его с мечом,
качающимся над слабым его плечом.

Но дело не в том - как меч у него остер,
а в том - как идет с улыбкою на костер
и как перед этим он произносит:- Да,
горячий денек - не правда ли, господа!

Когда же свеча последняя догорит,
а пламень небес едва еще лиловат,
смущенно - я умираю - он говорит,
как будто бы извиняется,- виноват.

И можно себе представить смиренный лик,
и можно себе представить огромный рост,
но он уходит, так же прост и велик,
как был за миг перед этим велик и прост.

И он уходит - некого, мол, корить,-
как будто ушел из комнаты покурить,
на улицу вышел воздухом подышать
и просит не затрудняться, не провожать.
из книги «Кинематограф», 1970

* * * 
Я люблю эти дни, когда замысел весь уже ясен 
	и тема угадана,
а потом все быстрей и быстрей, подчиняясь ключу,-
как в "Прощальной симфонии" - ближе к финалу – 
	ты помнишь, у Гайдна, -
музыкант, доиграв свою партию, гасит свечу
и уходит - в лесу все просторней теперь – 
	музыканты уходят -
партитура листвы обгорает строка за строкой -
гаснут свечи в оркестре одна за другой – 
	музыканты уходят -
скоро-скоро все свечи в оркестре погаснут 
	одна за другой -
тихо гаснут березы в осеннем лесу, догорают рябины,
и по мере того как с осенних осин облетает листва,
все прозрачней становится лес, 
	обнажая такие глубины,
что становится явной вся тайная суть естества, -
все просторней, все глуше в осеннем лесу – 
	музыканты уходят -
скоро скрипка последняя смолкнет в руке скрипача -
и последняя флейта замрет в тишине – 
	музыканты уходят -
скоро-скоро последняя в нашем оркестре 
	погаснет свеча...
Я люблю эти дни, в их безоблачной, 
	в их бирюзовой оправе,
когда все так понятно в природе, 
	так ясно и тихо кругом,
когда можно легко и спокойно подумать о жизни, 
	о смерти, 
		о славе,
и о многом другом еще можно подумать, 
	о многом другом.
из книги «День такой-то», 1976




продолжение
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments