Андрей Моисеев (a_moiseev) wrote,
Андрей Моисеев
a_moiseev

Читаю Александра ГАБРИЭЛЯ



Писать об этом авторе мне даже как-то неловко – все равно, что ломиться в открытые ворота. «Габриэль? – скажут одни. – Ааа, это такой синий ослик на юзерпике!» «Габриэль? – переспросят другие. – Как же, как же, «28 капель корвалола», «Вакансии», - знаем, читали…» «Ну да, Габриэль, - вспомнят третьи, – юморист! Придумывает всякие словечки, вроде «патамушта» или «бескомпромиссис». «Ах да, Габриэль, - спохватятся четвертые. – Классно пишет о любви. «Спор с женщиной», например. Или вот - «Склока», тоже шикарный стих!..»

Надо заметить, что и те, и другие, и третьи, и четвертые будут по-своему правы. Действительно, Александр Габриэль rhyme_addict многогранен и универсален – он искрометный и рассудительный, задорный и флегматичный, ироничный и печальный одновременно. Но всё это, так сказать, различные ипостаси, в основе которых лежит, как мне кажется, большой трагический талант. Да-да, не удивляйтесь – если вчитаться в книгу «Искусство одиночества», то перед нами раскрывается трагик, остро ощущающий глобальную и неразрешимую проблему – проблему несоответствия собственного человеческого «я» той среде, в которой это «я» существует.


Эволюция

Как просто слыть вершиной эволюции
в теории, изобретённой Дарвином,
читая Цицерона и Конфуция,
валяясь на диванчике продавленном.
При этом мы - способные на многое,
и с неизменной четкостью фельдфебеля
мы отличаем Гегеля от Гоголя,
и уж подавно Бабеля от Бебеля.
Мы - королевской крови от рождения,
стрижёмся и не бегаем косматыми,
освоили давно прямохождение,
возвысившись тем самым над приматами.
Изобрели "Конкорды" и селекцию,
приборы совершенные и строгие,
и лечим даже вялую эрекцию
по правилам высокой технологии.
Изучено строенье каракатицы,
структура анаболиков и солода...

А в душах - пуще прежнего сумятица
и чувство одичалости и холода.
Мы состоим из имени и отчества;
мы бирки на лодыжке у покойника.
От нас несёт нездешним одиночеством,
как будто сквозняком от подоконника.
И будь мы хоть вождями, хоть феллахами,
но наши души загодя, заранее
набиты генетическими страхами
предательства,
болезней и страдания,
поскольку за изящными фасадами
и за демократичными законами
мы так и остаемся - голозадыми
мартышками,
гориллами,
гиббонами.

Вчитайтесь в это юмористическое, на первый взгляд, стихотворение, в начало его второй части – вот она, главная беда, не позволяющая современному человеку жить в гармонии с собой и миром. Парадокс заключается в том, что приращение окружающих нас благ не дает приращения счастья, а успешное разрешение прежних проблем порождает новые проблемы. При этом человек, постоянно страдающий от избытка вокруг себе подобных, все время пребывает в состоянии отчуждения, испытывает чувство «одиночества в толпе». Осознание этой реальности прослеживается во многих образах книги – и в «цирковом дрессированном пони», который бегает по замкнутому кругу в стихотворении Патамушта, и в «зазоре меж землею и небом», который «становится уже» и давит на плечи, пригвождая человека к земле (Давление), и в желании убежать от действительности, замечательно переданном в стихотворении Беглец:

Я всего лишь хотел убежать,
не пройдя по расчетам и сметам,
разделить неподъёмную кладь
с восходящим над миром рассветом.
Я хотел убежать. Не всерьёз.
Лишь понять, что возможно - иначе,
различив в перестуке колёс
торопливую поступь удачи.
Чтоб росою умылась душа,
чтоб найти позабытую веру,
я хотел, никуда не спеша,
не дыша, заглянуть за портьеру,
чтоб побыть Единицей. Собой.
Не пластмассовым кубиком в "Лего"...

Но - проигран неначатый бой:
я убит при попытке побега.

Беда еще и в том, что убежать от самого себя невозможно, даже если начать новую жизнь. Александр Габриэль вырос и много лет прожил в советском и постсоветском Минске, побывал и в шкуре эмигранта-переселенца, и в образе благополучного среднего американца, но везде и всегда ощущение несовершенства мира преследовало его по пятам и выливалось в стихотворные строки. Может быть, потому и близки они самым разным людям, что передают не узкоспецифический, а всеобщий опыт, поднимают темы, востребованные в любое время и в любом обществе. И это относится не только к таким достаточно оторванным от реалий стихотворениям, как Меж нами не было любви, Синяя птица или afterlove, но и к тем, где явно прослеживается «конкретика», но все детали подчинены выражению все той же идеи - Города, Шило на мыло, Непогода в Бостоне.

Казалось бы, раз мир несовершенен, должен существовать какой-то образец, идеал, представление о том, как правильно, как должно быть. Таким идеалом для Александра Габриэля является герой стихотворения «Философ»:

Бредёт по планете Неспорящий, землю не роющий,
тропинками еле приметными, мохом поросшими,
вдали от хайвэев, ведущих гаврошей к Сокровищам,
и встречной дороги, до "пробок" забитой гаврошами.

Его наблюдательность - мера познания Сущего.
Отведав из рваной котомки нехитрой провизии,
он будет смотреть, как дорога осилит идущего,
и будет свидетелем каждой дорожной коллизии.

Как выгодно быть в этом клане - Не Ищущих Выгоды,
как здорово просто сидеть и на солнышко щуриться,
поскольку давно уже сделаны главные выводы,
и только неясно, что раньше: яйцо или курица.

В глазах утомленных - ростки непредвзятого Знания,
а мимо несутся спешащие, злые, охочие...
Удачи им всем! А ему - всё известно заранее.
Спокойная мудрость.
Усмешка.
Пикник на обочине.

Но и здесь автор верен себе – не упомянута ни в одной строке, но отчетливо ощущается недостижимость этого идеала, ибо он подразумевает полный отказ от всего, к чему мы привыкли, и с чем вряд ли сможем расстаться. Но что же тогда остается делать? Бросить всё и уйти?

Уходящему

Хорошо уходить по-английски
в равнодушный багряный закат
без упреков, без пошлой записки,
без случайного взгляда назад.

Хорошо уходить по-английски,
уходить в неуют, в непокой,
неба край поразительно близкий
изумленно потрогав рукой.

Отойти от вселенских законов,
от нелепых "хочу - не хочу"...
Все свои миллиарды нейронов
пригасить, как ладонью - свечу.

Позабыть о чужом постоянстве,
позабыть, где враги, где друзья,
и побыть в безвоздушном пространстве
оболочкой бестелого "я".

А вернувшись назад, не оставить
ничего на хард драйве обид.
Отыскать директорию "Память"
и, зажмурясь, нажать на "Delete".

У воды постоять, у причала,
отыграв бесполезную роль...
И начать всё по-новой. Сначала.
В полой точке под номером ноль.

Это, пожалуй, единственное стихотворение в книге, в котором проскользнула мысль о добровольном уходе – и тут же была отогнана решительной авторской рукой. Потому что такие воззрения совсем не в духе Саши Габриэля. Несмотря ни на что, слишком крепки ниточки, связывающие его с понятием «жизнь». Можно убедиться в этом, прочитав, например, стихотворения Печаль моя…, Рижский бальзам, или Промежутки:

Серой пылью, травой и прахом
обязательно станет каждый.
Всё исчислено.
А пока что
остаются да Винчи с Бахом,
Модильяни, Рембо, Прокофьев,
Боттичелли, Толстой, Стравинский,
осторожная терпкость кофе
и сугревный глоточек виски.

Остаются БГ и Заппа,
уморительный взгляд коалы,
и хрустальной росы кристаллы,
и пьянящий сосновый запах,
остаются слова и споры,
и грибные дожди, и ветер,
и один человек,
который
стоит всех остальных на свете.

Промежутки всегда набиты
мелочами
и чем-то важным
до момента, когда однажды
мы с последней сойдем орбиты
под прощальный аккорд заката,
отыгравши все ноты в гамме...
Чтоб вернуться назад
когда-то
серой пылью,
травой,
дождями.

Как ни удивительно, но сборник стихотворений «Искусство одиночества» - тщательно составленный, с послесловием замечательного Евгения Витковского witkowsky – первая книга Александра Габриэля, одного из лучших, на мой взгляд, современных поэтов. Как говорили герои «Брильянтовой руки», «дай Бог, не последняя». И дай Бог удачи ее автору.

Александр Габриэль. Искусство одиночества. Стихи. М, Водолей Publishers, 2006



о книге Сергея Шоргина
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 54 comments